Первая страница
Наша команда
Контакты
О нас

    Головна сторінка



Sekcia: predškolská a elementárna pedagogika 11 організація ігрової діяльності дошкільників 12 як соціально-педагогічна проблема 12 Лариса Азарова, Наталія Франчук 12

Sekcia: predškolská a elementárna pedagogika 11 організація ігрової діяльності дошкільників 12 як соціально-педагогічна проблема 12 Лариса Азарова, Наталія Франчук 12




Сторінка59/68
Дата конвертації10.03.2017
Розмір8.55 Mb.
1   ...   55   56   57   58   59   60   61   62   ...   68

ДИАЛОГ КАК ФОРМА КОММУНИКАЦИИ

В СТРУКТУРЕ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ



DIALOGUE AS A COMMUNICATION FORM

IN AN ARTISTIC WORK STRUCTURE
Наталия Зозуля

NataliyaZozulia
Аннотация

В статье художественный текст предстает как продукт одного из самых сложных видов коммуникации – художественно-литературной, субъектами которой становятся не только персонажи, но и автор и читатель. Рассматривается диалог в художественном произведении как своеобразная форма коммуникации. Базовым материалом для исследования диалога служит диалогический фрагмент из романа Леонида Леонова «Пирамида», отражающий частично мировоззренческую позицию автора. Прослеживается непрямая взаимосвязь между устройством диалогов внутри романа и диалогов, к которымон приглашает читателя и которые побуждают реципиента через осознание заложенной в текст информации включиться в диалог и найти объективную правду.



Annotation

In the article an artistic text is represented as a product of one of the most complicated types of communication – artistic and literary, which subjects become not only characters, but also an author and a reader. A dialogue in artistic work is reviewed as a peculiar form of communication. The main material for a dialogue studying is the dialogical fragment from Leonid Leonov’s novel "Piramida", which partially reflects the world outlook position of the author. The indirect interrelation is observed between the dialogues device in the novel and dialogues, to which he invites a reader and motivate a recipient to engage in a dialogue and find an objective truth through the awareness of embodied in the text information.



Ключевые слова: литература, коммуникация, диалог, художественный текст, мировоззрение.

Keywords: literature, communication, dialogue, artistic text, world outlook.

Вступ
Коммуникация в литературе направлена в большей мере на смысложизненные ориентиры без оглядки на социальное разделение на различные слои общества – от низших до высших. Закономерным является то, что многие обращаются к литературному способу выражения своих идей, потому как художественное слово в демократических обществах пользуется беспрецедентными возможностями раскрывать правду, которую пытаешься скрыть даже от себя, выдвигать альтернативы, давать политические рекомендации и др.

Современная наука исследует различные аспекты проблемы коммуникации в литературе и ее роли в литературном образовании. Таким образом, можно взглянуть на отношения между автором и текстом или читателем и текстом, можно сосредоточиться на самом тексте или на том, как он встроен в художественно-философский, социально-исторический и культурный контексты произведения. Ученые рассмотрели также литературный код и что это влечет за собой. В целом, можно сказать, что литературные исследования предлагают широкий спектр тематических направлений для научно-исследовательской деятельности.


1. Художественный диалог как форма коммуникации
В нашем исследовании рассмотрена одна из используемых моделей коммуникации посредством литературы – художественный диалог как своеобразная форма коммуникации. Именно диалог чаще всего используется как средство отражения социальных и нравственных исканий как персонажа, так и автора, помогает определить авторское отношение к окружающему миру и стать стимулом для последующей дискуссии читателей ради которых и создавался литературный текст.

Базовым материалом для исследования диалога служит диалогический фрагмент, отражающий частично мировоззренческую позицию автора.

Особый интерес в этом плане представляет последний итоговый роман Л. Леонова «Пирамида» [4], который, к сожалению, не нашел в средине 90-х гг. (время его выхода в свет) своего массового читателя. Главная причина – трансформационные процессы той эпохи, когда стали падать журнальные и книжные тиражи, а само мировосприятие интеллигенции значительно изменилось.

Л. Леонов работал над романом «Пирамида» (1994) более сорока лет и завершил его в девяностопятилетнем возрасте. Произведение стало итогом своеобразного диалога, который вел автор с собой всю жизнь, просматривая заново некоторые положения и способы решения конфликтов, давая многовариантные ответы на самые острые вопросы времени.

Через конкретную историческую эпоху – ХХ в., период сталинизма, – в контексте всемирной истории автор прослеживает развитие всей человеческой цивилизации, ее путь к вершине пирамиды жизни, когда человечество задумалось над тем, что было достигнуто и не подорвало оно фундамента этой пирамиды. Мысли поступки, убеждения героев приобретают общепланетарное значение.


2. Анализ «ситуативного поведения» героев (роман Л.Леонова «Пирамида»)
Диалоги в «Пирамиде» обладают высокой степенью информативности – в ходе размышлений над глобальной проблемой человек взвешивает аргументы за и против ее альтернативных решений.

Примером такого подхода к пониманию бытия стала сцена встречи Вадима Лоскутова с профессором Филуметьевым, представителем старой интеллигенции, способной с вершин своего опыта реально оценивать социальные процессы, который, как и сам автор-рассказчик, уже находился на грани «подведения итогов» [4, т.2, с. 214] жизни.

Из рассуждений профессора Филуметьева на основе некоторого сходства судьбы со своим героем Л. Леонов раскрывает свое мировоззрение, передавая в соответствующих стилевых формах язык профессора.

Анализ «ситуативного поведения» [2] Филуметьева и Вадима Лоскутова во время их встречи на квартире профессора позволяет глубже понять взгляды писателя и его отношение к своим персонажам. Этот фрагмент текста имеет два уровня – внешний и глубинный. На внешнем уровне изображено событие-привод: «попович», что написал повесть о временах фараона Хеопса, пришел к ученому будто для того, чтобы услышать компетентную научную мысль о достоверности исторических фактов и художественных качествах произведения. На глубинном в ходе диалога раскрываются истинные мотивы прихода Лоскутова. Он хотел узнать, сможет ли его повесть повлиять на сознание вождя.

Одиночество, сомнения героя в настоящее время достигли критической точки, и необходим был только «толчок», чтобы окончательно развеялись напрасные надежды, а также возросла уверенность в антигуманной направленности существующей системы власти. Таким толчком и стали взгляды профессора.

С самого начала между Вадимом и Филуметьевым устанавливаются доверительные отношения. Этому способствует и общее наблюдение за воображаемой сценой, где «просто падал неистовый, прощальный, предвесенний снег - крупными хлопьями и не спеша» [4, т. 2, с. 201]. И это падение приобретало для обоих глубокое содержание, особенно четко прослеживается в восприятии Вадимом явления природы, когда он «продолжал видеть и внешние явления как бы через лупу своего тогдашнего состояния, он выпукло различал судьбы отдельных снежинок, столь же несхожие, как у людей. Одни совершали паденье, порхая и резвясь, без раздумий о предстоящем впереди; другие же напротив, прежде чем спуститься, подолгу и мучительно реяли над у ж е  с у щ е с т в у ю щ е й точкой приземленья, тогда как третьи напропалую и в обгон прочих спешили скорей достичь всем им в разные сроки назначенного финиша. Участь последних тем и была ближе Вадиму, что и он тоже торопил с в о ю – «скорей, скорей же!» [4, т. 2, с. 202].

Именно эту сцену можно считать начальным этапом беседы между Вадимом Лоскутовым и профессором Филуметьевым, хотя и молчаливым, но понятным через внутренний уровень их ощущений. В то же время она показывает и определенную разницу между героями в темпераменте, жизненном опыте, не отталкивает их, а, наоборот, еще больше притягивает друг к другу. Только после этого на внешнем уровне происходит, как отмечает автор-рассказчик, «приятное знакомство» для обеих сторон, одиноких и на данный период уже отвергнутых и пренебрегаемых властной системой.

Диалог, который дальше происходит между персонажами, представляет собой систему взаимодополняющих высказываний-реплик, через которые освещаются нюансы настроений собеседников, их отношение друг к другу и к самой беседы, ее предмета. Диалогическая, прямая речь в тексте чередуется с косвенной речью, что обнаруживает и косвенное участие в беседе самого автора-рассказчика.

Язык профессора Филуметьева льется плавно, спокойно. В нем чувствуется определенное беспокойство, которое растет по мере того, как разговор приобретает все более криминальный, на то время, характер и переходит в сферу анализа процессов, которые происходили в стране. Желание Вадима проникнуть в сущность этих процессов приобретает для него почти мучительное ощущение, и, подчеркивая это, автор указывает на внутреннее состояние героя, который сразу узнал в профессоре родную для него душу: «А юный гость со сжавшимся сердцем внимал ему и на основе маленького покамест собственного опыта постигал безмерное одиночество старика ...» [4, т. 2, с. 204].

Сначала смущенный Лоскутов постепенно обретает уверенность в себе и уже прямо выражает профессору основную мысль, ради которой и начал он разговор о фараоне Хеопсе: «Ну, с помощью Хеопса я немножко предупредить хотел, - простодушно раскрылся Вадим, - что на одном-то испуге дольше срока не ​​продержишься, пожалуй. В том смысле, что часовые с ружьем никакую могилу от послезавтрашних, даже безоружных потомков все равно не устерегут» [4, т. 2, с. 206]. В этой реплике раскрывается безграничное доверие героя к профессору, который и характеризует отношение его к человеку и к чужому мнению. Для интерпретации содержательно-концептуальной информации, содержащейся в эпизоде ​​встречи Вадима Лоскутова и Филуметьева, важно определить субъективно-оценочную модальность описываемой ситуации. Образы персонажей в некоторый степени возвышенные. Модальность при этом выраженная традиционными лексическими и синтаксическими средствами. Употребленные в разговоре лексика и речевые обороты больше характеризуют высокий стиль (особенно в языке профессора), присущий социальному слою интеллигенции, и оценивают героев как высококультурных людей («Теряюсь, что именно сказать вам, уважаемый Лоскутов», «Признаться, очень порадовало меня, молодой человек ..., что подрастающая смена в вашем лице проявила интерес к вещам мнимой бесполезности» [4, т. 2, с. 203] и т.п.). Однако в речь героев вводится и разговорно-бытовая лексика, особенно когда беседа достигает сильного эмоционального напряжения, в некоторых случаях используется и грубое слово, однако при этом все же имеется форма извинения за грубость («Не будь сказано при даме, какая диалектическая хреновина творится в нашем по звездному маршруту летящем корабле!» [4, т. 2, с. 211]).

Отношение автора к профессору Филуметьеву определяется еще в начальной сцене знакомства В. Лоскутова с квартирой, в которой жил с женой профессор, что составляет своеобразное идейно-художественное обрамление разговора героев. Л. Леонов отражает обстановку жилья в контрасте: с одной стороны, полупустой меньший филуметьевский угол прихожей, с другой, в правой ее части, «вылезавшее наружу барахло вселенных жильцов» [4, т. 2, с. 200]. Презрительная интонация в описании вещей соседей профессора выражена соответствующими лексическими и синтаксическими средствами («рогожие тюки с пожитками впрок для незавоеванного покамест жизненного пространства», «кое-какие, вовсе в ином месте подлежащие хранению ребячьи принадлежности» [4, т. 2, с. 200–201] и т.п.), что подчеркивают атмосферу беспорядка и агрессивности, в которой вынужден был находиться ученый. Совсем по-другому описывается жилье Филуметьева. О теплом отношении автора к своему герою свидетельствует символический образ «примуса с закипающим чайником», на котором «теплился огонек стариковского существования» [4, т. 2, с. 204].

Язык, обращение профессора Филуметьева к собеседнику, многословные, насыщенные научной терминологией тирады указывают на благосклонное отношение к нему автора и характеризуют профессора как человека открытого, объективного, привыкшего к публичным выступлениям.

Реакция Вадима Лоскутова на слова Филуметьева определяет всю болезненность его предыдущих размышлений. В тяжелый для него период, когда почти все от него отвернулись, Вадим почувствовал острую потребность в общении с человеком, с которым у него была «абсолютная схожесть судеб», и поэтому он «как за истиной тянется» [4, т.2, с. 213] к словам профессора. Часто отдельные реплики Лоскутова представляют вопросительные предложения, иногда вопросительные переходят в восклицательные, но в них все же сохраняется оттенок вопроса. С начала беседы Вадим пытается раскрыть Филуметьеву суть своего замысла, постепенно направляя таким образом разговор в интересное для него русло. Для него характерна вспыльчивая интонация, присущая чистой юной душе, что в свою очередь вызывает оживление и самого профессора.

В своих рассуждениях о великом вожде Вадим раскрывается как истинная, страстная личность, которая хочет найти истину. Он будто и не осуждает вождя, однако избегает «(в целях объективности) опрометчивой хвалы» [4, т. 2, с. 207]. Через аналогии, в сопоставлении с другими правителями (Хеопсом, Грозным) герой реально оценивает своего «не мало дров наломавшего» современника. И таким образом открывает прямой путь к основной теме разговора – роли личности в истории.

На этом фоне через размышления профессора Филуметьева раскрываются концептуальные мотивы всего произведения, которые определяют авторскую позицию: мотив земли обетованной или, как выразился профессор, счастливой страны «муравьев или покойников» [4, т. 2, с. 208]; мотив пирамиды, которую по собственным чертежам строил вождь, чтобы «пожизненно увидеть плоды своих трудов»; мотив свободы и несвободы индивида; мотив уничтожения коллективом личности, неравенства, когда «во всеоружии подобострастных наук, но уже без насильственной выбраковки гениев она («доктрина обездоленных» – Н. З.) примется за искоренение всяческого, в биологическом аспекте, превосходства одной особи над другою, интеллектуального в особенности» [4, т. 2, с. 222]; апокалиптический мотив и пр.

Полемические в некоторых аспектах размышления Филуметьева, которые отмечаются эмоциональностью и образностью, не всегда одинаково воспринимаются его молодым собеседником, до конца еще не потерявшего веры в лучшее будущее общества. Поэтому, описывая реакцию Лоскутова словами Филуметьева о «погруженье в ночь» человечества, автор отмечает: «Жесточайшей иронии был исполнен отзыв Вадима о неисправимых пессимистах, пророчащих плачевный, однажды, исход нашим всемирно-историческим играм в стране г р о з ы и б у р и» [4, т. 2, с. 217]. А также в ходе беседы в порыве полемической вспыльчивости в интонацию Лоскутова иногда вплетается «холодок», что указывает на его еще не полностью разрушенные взгляды, присущие «большинству». И уважение к профессору и сомнения в своей правоте заставляют героя держаться в рамках «мирной полемики», что еще недавно было невозможно.

Долгий разговор между героями имеет характер живой беседы, в которой часто стираются в самой сути внешние возрастные и социальные границы. В их речи отсутствует фамильярность, в обращениях чувствуется уважение, привязанность к собеседнику («милый Вадим», «молодой человек», «уважаемый профессор» и т.п.). О бескорыстности живой беседы свидетельствует то, что и Вадим, и Филуметьев прежде всего видят друг в друге не представителя определенной социальной группы, а просто «другого человека», родную душу, способную понимать и сопереживать.

Итак, главная цель диалога была достигнута, ведь важным в общении, по М.Бахтину, являются «функции в диалоге другого человека как такового, лишенного всякой социальной и жизненно-прагматической конкретизации» [1, с. 309].

Таким образом, субъективно-оценочная модальность данной части текста интерпретируется двумя взаимодополняющими мотивами. Во-первых, Вадим заинтересован мнением ученого, хотя и «опального», и очень одинокого, и в этом проявляется неиспорченность его мятущейся, беспокойной натуры тогдашними социальными теориями и постепенное «просветления» ума, исчезновение веры в правильность осуществляемых в стране социальных преобразований. Во-вторых, его заинтересованность имеет характер ожидания ответа на волнующие вопросы, периодически приобретает различные оттенки: это восторг перед открытыми для него истинами, то несогласие, которое возникает в результате определенной неуверенности, то подтверждение собственных мыслей и надежд. Для Л. Леонова такое отношение к слову опытного человека, который руководствуется только данными науки и пребывает на завершающем рубеже своей жизни, – показатель нового «духовного возрождения» Вадима Лоскутова.

 Рассуждения Вадима под конец разговора в логике суждений почти полностью сближаются с соображениями Филуметьева. И не случайным в данной ситуации становится его замечание на просьбу профессора «считать услышанное не признаком умственного износа, а лишь навязчивой идеей стариковства». Вадим похвастался: «Ну, порой и у молодежи возникают навязчивые идейки, а не вполне созвучные с эпохой» [4, т. 2, с. 238].

Завершение беседы подтверждает и будто подводит итоги уже сказанного: «...Филуметьев неторопливо взял очки со столика и долго вглядывался в лицо смутившегося юноши.

– Я думал, что мы оба только изгои эпохи, но оказалось, что мы еще и родня вдобавок. Мне интересно с вами. И если вам действительно уже совсем не страшно ничто на свете, то навещайте старика почаще. Еще многое хотелось бы обсудить напоследок» [4, т. 2, с. 238–239].

Рассмотренная ситуация, связанная с психологическим состоянием героев, определяет особенность подхода Л. Леонова к проблеме «прозрения» человека, ограниченной в своих действиях тоталитарной системой. Она отражает и представление писателя о равноценности возможностей чувства (ведь Вадим Лоскутов давно чувствовал неуверенность и тревогу) и разума в познании человеком самого себя и мира. По Л. Леонову, голос сердца непременно должен привести к прозрению ума, способного реально оценивать действительность.

Взгляды Филуметьева, которые были достаточно «криминальными» для того времени, развеяли окончательно ошибочное понимание Вадимом Лоскутовым сущности Сталина и процессов современного ему времени. Ученый, опыт и знания которого позволяли реально оценивать общественные процессы эпохи, устал бояться своего соседа, который постоянно подслушивал, о чем говорит профессор, устал бояться возможности ареста. Его свободный выбор оказался именно в возможности высказать все, что наболело на душе, благодарному слушателю.


3. Отображение социальных потрясений эпохи в диалоге (роман Л.Леонова «Пирамида»)
Анализ ситуативного поведения героев в эпизоде встречи на квартире профессора Филуметьева был бы не полон, если не упомянуть еще двух присутствующих во время разговора человек – жены профессора Анны Эрнестовны и их соседа, «колхозного доцента», которые определенным образом влияли на ее протекание. С Анной Эрнестовной читатель знакомится с самого начала через восприятие Вадима Лоскутова. Образ «летней дамы», несмотря на то, что он у Вадима ассоциируется с «царственным» лицом, уже с первого взгляда на нее приобретает положительный характер. Ее внешность под действием обстоятельств жизни оказывается меняющейся: «почтенная дама» вдруг становится «сникшей»; удивляет и сразу роднит гостя с домом профессора «сдержанная ласка такой с виду чопорной старухи» [4, т. 2, с. 200]. Реплики героини, интонация, с которой высказываются ее мысли, располагают к ней, указывают на радушие, внутреннюю красоту женщины, поставленной в условия жестокой действительности.

В ходе беседы профессора Филуметьева и Вадима Лоскутова Анна Эрнестовна не удовлетворяется ролью безмолвного свидетеля. Она активно участвует в полемике, становясь своеобразным «катализатором», смягчая тем достаточно опасный разговор, предостерегая и оправдывая некоторые мысли собеседников.

Ее волнение усиливается по мере того, как тема приобретает все более недозволенные и по тем временам уголовные повороты, доводя ее до отчаяния. Авторские ремарки подчеркивают изменения в ее внешности, поведении, интонации, настроении («с каким тоскливым лицом машинально оглянувшаяся хозяйка прислушивалась к чему-то у себя за спиной» [4, т. 2, с. 206], «деликатно и вполголоса обронила Анна Эрнестовна» [4, т. 2, с. 207], «шепотом прокричала жена, стиснув лицо в ладонях, и с ужасом, сразу постаревшая, глядела сквозь расставленные пальцы...» [4, т. 2, с. 208–209] и др.). Все это указывает, в каком безвыходном и плачевном положении находились супруги Филуметьевы, над которыми уже поднялся невинно карающий меч системы, положении тем ужаснее, что вызвано оно частично завистью, беспричинной ненавистью, духовным обнищанием окружающих их людей.

Если профессор уже устал бояться, сдерживать свои мысли, что вело к неизбежному краху, то Анна Эрнестовна пыталась еще сохранить «среди немолчного грохота событий островок тишины» [4, т. 2, с. 206], который мог существовать только благодаря молчанию. Именно она все время всем своим видом, действиями, а в конце и словами указывает на присутствие еще одного безмолвного слушателя – «восходящей звезды сельхознебосклона». Этот тип своей безнравственностью характеризует сущность эпохи, когда подслушивание, доносы, клевета и другие подлости поощрялись политикой власти.

Автор намеренно не указывает фамилию своего персонажа, подчеркивая таким образом низость данного образа и массовость проявления подобных индивидов. Герои, как и читатель, его не видят, в тексте нет ни одной фразы, которую он произнес. Однако незримое присутствие «колхозного доцента», как иронически называет автор-рассказчик, ощущается постоянно, то за дверью прихожей, где он стоял так откровенно, «что по слегка свистящему дыханью угадывалось его массивное телосложение» [4, т. 2, с. 200], то за «притихшей стеной», «которая, похоже, прислушивалась, как живая» [4, т. 2, с. 209].

Художественное мастерство писателя проявилась и в изображении этого образа. Автор вполне серьезно иронизирует. Супруги Филуметьевы с «безгневным достоинством» рассказывают о способах подслушивания, которые вошли в привычку жителей их дома. Л.Леонов передает их язык путем авторского перевода, соответствующими стилевыми формами, используя эмоционально-окрашенную лексику, которая в тексте приобретает иронический оттенок («приноровившись», «даровое развлечение от узнаванья грешков и секретцев ближнего», «приладился преодолевать ... трудности», «удерживаясь на верхотуре единственно прижатием щеки к потолку» и т.п.). И не случайной в данной беседе становится упоминание о тараканах. Ассоциативная параллель призвана усилить отвратительное впечатление от методов «освоения… территорий» [4, т. 2, с. 231], ради которых и велось подслушивание. Содержательно-концептуальная информация рассказа о соседях Филуметьевих углубляет значение высказанных героями мыслей о социальных потрясениях эпохи.


Заключение
Диалог литературных героев, конечно, лишь условно можно назвать формой коммуникации. Мы исходим из той позиции, что литературный диалог создан одним человеком. Следовательно, это монолог по определению. В литературном диалоге автор распределяет между своими персонажами те тезисы и антитезисы, которые сталкиваются между собой в его собственном сознании [3,c. 229]. Но с помощью диалогов автор создает пространство для сотворчества его с читателем для художественно-философского осмысления важных проблем общества и прежде всего вечной проблемы «роли личности в истории». Возникает коммуникация на уровне «автор-читатель», с помощью которой происходит передача социально-накопленного опыта от художника к аудитории, как приобщение людей с помощью художественного слова к важнейшим общественно-политическим и нравственным ценностям. В то же время появляется аналогическая (непрямая) взаимосвязь между устройством диалогов внутри романа Л.Леонова «Пирамида» и диалогов, к которым он приглашает читателя и которые побуждают реципиента через осознание заложенной в текст информации включиться в диалог и найти объективную правду. Таким образом, происходит преодоление монологизма, что и определяет коммуникативную сущность художественного диалога.
Литература


    1. Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / М.Бахтин. – М.: Художественная литература, 1979. – 470 с.

    2. Власкин А. Анализ ситуативного поведения героев в романе / А.Власкин // Филологические науки. – 1988. – № 3. – С. 20–29.

    3. Левин Г.Д. Диалог как форма коммуникации / Г.Д. Левин // Философия науки. Эпистемологический анализ коммуникации. – М., 2012. – Вып. 17. – С. 228–239.

    4. Леонов Л. Пирамида. Роман-наваждение: В 2-х т. / Л.Леонов. – М.: Голос, 1994. – Т. 1. – 736 с.; Т. 2. – 688 с.



Information about author:

Nataliya Zozulia – Ph.D., Associate Professor, State University of Telecommunication, Kyiv, Ukraine. E-mail: nzozulya@ukr.net



SEKCIA: HUDBA A UMENIE VO VZDELÁVANÍ

1   ...   55   56   57   58   59   60   61   62   ...   68